36 лет в белом халате. И с верой в душе

Тепло в этом доме не от печи, а от рук хозяйки. Чистота — до скрипа половиц, до прозрачности стёкол. Скажешь — как в больнице, и не ошибёшься: Марина ЧИРВА привыкла видеть мир сквозь призму стерильности. Тридцать шесть лет за зубным креслом приучили её к тому, что порядок — это не аккуратность, а необходимость, и за порогом работы остаётся с ней, превращаясь в особую красоту. 

Марина Чирва родилась в 1970 году в степной Баклановке — там, где горизонт упирается в бескрайние поля, а ветер носит запах сухой травы и детства. Её семья была той старой закалкой, где любовь измерялась не словами, а делом: вовремя приготовленным ужином, проверенной тетрадью, начищенной до блеска картошкой.

Мать, Мария Николаевна Гридчина, учитель математики, была женщиной строгой и почти неуловимой — вечерние школы забирали её до поздней ночи, оставляя детям лишь короткие, но тёплые объятия перед сном. Отец, Анатолий Андреевич Гридчин, крутил киноплёнку, даря односельчанам иллюзию другого мира — мира грёз, которые на мгновение оживали на белой простыне экрана. Но настоящим стержнем, державшим этот дом в равновесии, стала старшая сестра Людмила. Она распределяла роли между младшими, как заправский режиссёр:

— Ирина стояла у плиты, колдуя над кастрюлями, а я, самая маленькая, наводила порядок, — вспоминает Марина. — Так мы постигали главную науку жизни — искусство жить сообща, где общий дом — это общая ответственность.

Кочевье по карте страны

Когда Марине исполнилось пять, семья, словно перелётная птица, сорвалась с насиженного места и укатила за тысячи вёрст — на Дальний Восток, в город Спасск-Дальний. Там, среди сопок и утренних туманов, она пошла в первый класс, и каждый новый день был для неё шагом в неизвестность.

— Четыре года мы обживали эти суровые широты, затем судьба забросила нас в холодную Карелию, а после — снова в Оренбургский край, в Матвеевку, — говорит она.

Здесь Мария Николаевна стала директором школы, и в 1987 году Марина окончила десятилетку. Мать мечтала о педагогической династии, но дочь уже тогда знала твёрдо: её путь лежит через белые халаты. Вот только кем быть — терапевтом, хирургом? — судьба, как всегда, подсказала сама, ловко подставив плечо в самый нужный момент.

Случай, решивший всё

— Я приехала в Оренбург к сестре Ирине, которая снимала комнату с бабушкой и двумя студентками-стоматологами. Они посмотрели на меня — ещё такую зелёную — и сказали, будто пригласили на чай: «Поступай к нам». Так просто, без лишней пафосности, — смеётся Марина.

В 1987 году она стала студенткой Оренбургского медицинского колледжа. Училась жадно, впитывая каждую лекцию, словно молитву, — анатомия, фармакология, терапевтическая стоматология — всё ложилось в память ровными рядами. А через три года молодого специалиста позвали в Баклановку — туда, где она когда-то родилась.

— Я хотела быть ближе к родным. В Матвеевке мест не было, я целилась в Гамалеевку, а меня позвали «просто посмотреть» на Баклановку. Я молчала, что это моя колыбель, — улыбается она. В селе зубной врач был на вес золота, и местные жители окружили девушку такой трогательной заботой, что она просто не смогла уехать. Село приняло её, как родную дочь.

Первый флюс и главный урок на всю жизнь

Первый рабочий день врезался в память навсегда, как первый шов, сделанный дрожащими руками.

— Пришёл мужчина с флюсом, — улыбается Марина. — Я удаляла зуб и перепроверяла себя десять раз, будто сдавала экзамен. Всё-таки только с колледжа — опыт ещё не наработан.

А на вопрос, в чём же истинная сложность её ремесла, отвечает мудро: «Страх живёт в пациентах, он сидит в них глубже, чем больной нерв. Но когда острая боль — все переступают через себя. Нас учили: к каждому нужен ключик. Нужно лишь поймать настрой человека, услышать его дыхание».

В Баклановской амбулатории у неё смешанный приём — и дети, и взрослые. С малышами, конечно, хлопотно: «Им нужен особый язык, особое тепло. Наша специальность — по призванию. Нельзя бояться, надо быть открытым, словно распахнутая дверь». И, видимо, так оно и есть: Марина трудится в стоматологии уже 36 лет, и за эти годы через её руки прошло не одно поколение пациентов.

Между городом и тишиной

Когда-то она мечтала о высшем образовании и городской жизни — о шумных проспектах и возможности расти дальше. Но судьба, как опытный хирург, рассудила иначе.

— Я полюбила сельскую тишину, этот воздух, который не сравнится с городским смогом. Потом вышла замуж, родилась дочь Оля, а через семь лет — сын. Семья закружила меня в хороводе забот, и о дипломе я уже не думала, — признаётся она.

В 1993 году Марина стала Чирва, и с тех пор её будни — это калейдоскоп из семейных хлопот и рабочих вызовов. К ней прикреплены восемь-девять сёл, и она готова сорваться с места даже в выходной, даже ночью: «Пеку ли блины, моюсь ли в бане — если у ребёнка острая боль, я еду. Как сказать “нет” людям, которых знаешь с пелёнок? Они для меня не просто пациенты — они соседи, друзья, почти родня».

Страшнее зубной боли — только реакция на лекарство

Доктор признаётся честно: страшнее зубной боли для неё — только непредсказуемая реакция на анестезию. Этот момент всегда держит в напряжении.

— Однажды пациент едва перенёс препарат, пришлось звать фельдшера, вводить антигистаминные. Но всё обошлось. За сердце больного я переживаю больше, чем за дырочку в зубе. Зуб можно вылечить, а жизнь — она одна.

Её кабинет оснащён всем необходимым, но работает Марина без медсестры: сама стерилизует инструменты, крутит валики, готовит тампоны, как заправский хирург — своя операционная: «До тринадцати человек в день — и всё своими руками. Это дисциплинирует, знаете ли», — смеётся она.

А дома её ждёт уже не работа, а жизнь: дети выросли, дочь стала финансистом, сын — нефтяником, оба нашли свой путь: «Они — моя опора. Приезжают, помогают чем могут», — с гордостью говорит Марина.

Свет веры, переданный от бабушки

Но есть у неё и другая, сокровенная стезя — та, что не видна невооружённым глазом. С 2015 года в Баклановке открылся молельный дом, и Марина стала его душой, его тихим двигателем:

— Батюшка благословил. Мы читаем утренние молитвы, проводим службы, — говорит зубной врач.

Эта вера досталась ей по наследству — от бабушки. У той свёкор служил при церкви, хранил старые молитвенники, написанные от руки, и даже в годы лютых гонений к бабушке приходили люди, чтобы испить чаю из самовара и пошептать святые строки, укрывшись от чужих глаз. «Один молебникперешёл ко мне по наследству, — тихо говорит Марина. — Вера делает жизнь легче, даёт крылья».

Крылья для других

На этих крыльях она успевает плести маскировочные сети для бойцов СВО — работа кропотливая и монотонная, но святая.

— Сначала руки не слушались, а сейчас могу с закрытыми глазами, — смеётся она. Помогает собирать гуманитарку, лекарства для военных врачей, знает, что каждая её посылка может спасти чью-то жизнь.

А по вечерам, когда солнце клонится к закату, она идёт в Дом культуры разучивать русские народные песни: «Меня годами звали, я отнекивалась — то работа, то дом. А с осени прошлого года — хожу. Танцы, концерты, хороводы — это сближает, уносит прочь от бытовой тяжести. Мы поём так, что стены дрожат, и душа поёт вместе с нами».

Итог: негромкая мудрость бытия

И когда спрашиваешь её: «Откуда столько сил?»— она отвечает просто, как о самом важном, как о воздухе: «Это Божья благодать. Иначе никак».

И, может быть, именно поэтому в её доме так светло — не от дневного света, что льётся сквозь начищенные стёкла, а от незримого тепла, которым наполнена каждая минута. От тихого, уверенного знания: сегодня в соседней деревне ни одна детская щека не распухла от боли, а в молельном доме теплится лампада — малая, но верная искра, которую она бережёт с благоговением. Марина Чирва не ждёт наград и не ищет славы. Её призвание — не подвиг, а ежедневная верность: лечить, верить, помогать, петь, жить. Она просто делает то, что должно, — и в этом негромком «должно», в этом тихом упорстве заключается вся глубокая мудрость её жизни. Ведь настоящая красота — она не в блеске, а в ровном свете, который не гаснет.

Диляра Темирбулатова

фото из личного архива Марины Чирва